Обществу граждан - гражданское просвещение

Вспомнить пароль
Запомнить пароль
  Путь : I-forum / События / События  
12345...17
На пороге нового правового пространства. Онлайн-беседа с Альваро Хиль-Роблесом. Начало 3 июня в 19:00 мскдата:29 мая 2020    автор: Редакция сайта editor

В среду, 3 июня, в 19.00 по московскому времени на нашем сайте начнется онлайн-беседа с испанским юристом и правозащитником, автором закона об Омбудсмене Испании, уполномоченным по правам человека Испании в 1987-1993 гг., первым комиссаром по правам человека Совета Европы (в 1999-2006 гг.) Альваро Хиль-Роблесом.

Тема беседы: На пороге нового правового пространства?

Включайтесь в беседу в комментариях, а также на канале Школы в Youtube, на странице Школы в facebook, или на сайте нашего информационныго партнера 7x7 - Горизонтальная Россия.

Чтобы получать рассылку с анонсами онлайн-бесед и дополнительными материалами, пожалуйста, оставьте свою электронную почту по ссылке

Если вы хотите что-либо уточнить, пишите тьютору онлайн-программы Светлане Шмелевой по адресу shmelevalana@yandex.ru.



Подробнее
Тактика ненасильственного сопротивления может оказаться очень перспективной. Репортаж о беседе с Ириной Прохоровойдата:29 мая 2020    автор: Прохорова Ирина Дмитриевна

Как пандемия повлияет на российское гражданское общество? Какие идеи смогут его объединить? И готово ли к изменениям само общество? Об этом рассуждает глава издательского дома «Новое литературное обозрение», литературовед Ирина Прохорова.

Без революции в сфере человеческого сознания ничего не изменится к лучшему

Ненависть к харизматическим лидерам — результат Второй мировой войны, когда именно харизматики довели человечество до бойни. Сейчас прошло много десятилетий, и выросло новое поколение людей, у которых нет воспоминаний о войне. Выясняется, что людям трудно жить без харизматичных лидеров. Брекзит и подобные ему явления — результат недовольства прагматиками, бесцветными лидерами. У меня есть ощущение, что и в России есть запрос на фигуры, которые символизировали бы близкие людям системы ценностей.

На горизонте сейчас нет новых лидеров, не только политических, но и просто лидеров общественного мнения. Есть Навальный, но, при всем к нему уважении, один человек — это недостаточно. Политическая жизнь вошла в столь узкое русло, что людям негде себя проявить. Но в советское время уж точно никакой политической жизни не было, даже в зачатке, а в 1970-80-х годах возник целый ряд ярких людей, которые действительно были лидерами общественного мнения, носителями новых идей и новых смыслов. Это сильно повлияло на все последующие события. 

Здесь показательна фигура Вацлава Гавела — это совсем другой тип политика, от которого мы отвыкли. Обычно лидер массовых протестов — это все-таки военизированная фигура, харизматичный мощный лидер, если не мужчина, то дева-воительница. Гавел же представлял собой тип уникального политика, человека другого уровня: интеллектуал, интеллигент, проповедник принципов милосердия и отрицания насилия как такового — как способа управления и как вообще способа жизни. 

«Поддерживать правительство — это само по себе настолько же беззубая и негативная программа, как и быть против него. Мы должны не отвечать на вопросы, которые нам задают политики, а задавать им свои и принуждать их к ответу», — говорил Гавел после подавления «Пражской весны». Он предлагал не реагировать на решения властей, а создавать свою повестку дня, перпендикулярную политическому дискурсу, и навязывать ее. Только таким образом, по его мнению, и можно создавать новые идеи, новые смыслы и новый социальный тренд, который впоследствии становится мейнстримом и мощным способом изменения общества. 

В феврале 1990 года, выступая в Конгрессе США, Гавел говорил об ответственности интеллектуалов за судьбу современного мира. По его словам, страны, пережившие тоталитарные режимы, перенесли страшный опыт и понесли колоссальные потери. Но вместе с тем они приобрели «особую способность заглянуть немного дальше, чем могут заглянуть те, кто этого горького опыта не претерпел». «Специфический опыт, о котором я говорю, дал мне, кроме всего прочего, одну большую уверенность: сознание определяет бытие, а вовсе не наоборот, как это утверждает марксизм, — говорил Гавел. — Поэтому спасение этого человеческого мира не лежит нигде, кроме как в человеческом сердце, человеческом разуме, человеческой кротости и человеческой ответственности. Без глобальной революции в сфере человеческого сознания ничего не изменится к лучшему и в сфере человеческого бытия, и путь этого мира к катастрофе экологической, социальной, демографической или цивилизационной будет необратим». По мнению Гавела, интеллектуалы не могут избегать своей ответственности за мир и прикрывать свою нелюбовь к политике мнимой потребностью быть независимым. Он подводит к тому, что невероятно мощным фундаментом для новых идей и социальных движений может быть идея милосердия, идея отрицания насилия. 

Люди, которые отрицают насилие — ахиллесова пята авторитарных режимов

Все советское время самую большую опасность для режима странным образом представляли именно идеи ненасильственного сопротивления. В этом смысле очень показательно, как Ленин критиковал Толстого, издеваясь над его идеей непротивления злу насилием: якобы, подставляя вторую щеку, вы ничего не добьетесь, нужна настоящая революционная борьба. На самом деле Толстой совершенно не собирался подставлять вторую щеку, он просто говорил, что отвечая насилием, той же самой тактикой, вы продолжаете круговорот насилия, и не достигаете цели, потому что перестаете отличаться от тех, с кем боретесь. 

Убежденность, что насилием можно чего-то достигать, роднит нас с нынешней системой управления. Советские правозащитники прямо говорили о том же, о чем говорил Гавел: именно сознание, изменение правовой культуры и порога терпимости — самое главное. Если общество перестает терпеть какие-то вещи и считать их нормой, ни один правитель не может с этим бороться, потому что всё, это переход общества на другой уровень. 

Теория ненасильственного сопротивления была осмеяна авторитарными режимами. Потому что самая жестокая власть не знает, как работать с мирным сопротивлением. Она хватает мирных демонстрантов, пытается приписать им экстремизм, потому что в ее систему координат идея гуманности никак не входит. Невозможно этих людей вписать в привычный круг понятий, а искусственно их затягивать на эту территорию не очень получается. Люди, которые отрицают насилие — ахиллесова пята авторитарных режимов. Белые ленточки подменить георгиевскими, конечно, можно, но идеи гуманности и ценности человеческой жизни невозможно перехватить государством такого типа. А если оно их перехватывает, оно перестает быть государством насилия. 

Общество и посттравматический синдром

Я наблюдаю за процессом эволюции общества очень давно, с конца 1980-х, и мне кажется, что общество давно готово [к большей осознанности, гуманности и ответственности], оно даже в каком-то смысле перезрело. А вот интеллектуальная рефлексия и символическая легитимация этого процесса запаздывает. Люди наощупь идут в эту сторону, но не получают фидбека, что идут в правильном направлении. 

Егор Жуков в суде произнес речь о любви, сострадании и взаимопомощи. Если молодой просвещенный человек увидел гуманизацию как нарастающий социальный тренд, мы как интеллектуалы обязаны с этим серьезно поработать, осмыслить и оформить этот тренд. 

То, что наша власть недееспособна, мы знали и до пандемии. Еще тогда по каким-то отдельным, казавшимся маргинальными явлениям, мне казалось, можно было видеть, как общество самоорганизуется. И посмотрите на невероятную активность общества сейчас: от 98-летней фронтовички, которая собрала миллионы рублей для врачей, до мирового культурного сообщества, которое выкладывает все свои сокровища бесплатно в интернет. Люди невероятно изменились, даже не сознавая этого. Ведь ничего подобного не было ни в 80-е, ни в 90-е годы, и не потому что денег не было у людей, у нас не было денег никогда. 

Важно еще и то, что люди, которые работают в НКО или поддерживают социальные проекты — это люди очень разных политических взглядов. Но именно здесь у них нет противоречий. Выясняется, что если человеческая жизнь становится главной ценностью, этической базой, то политические пристрастия чуть-чуть отходят на второй план. 

Мы не знаем, чем закончится пандемия и не застрахованы ни от чего. Конечно, усилится неравенство. Но что в итоге перевесит: огромная волна ненависти или все-таки общество настолько изменилось, что посттравматический синдром перейдет в более созидательное русло? Если не будет привычного милитаристского дискурса сейчас — то это уже великий прогресс и победа гуманистического начала. 

Записала Наталья Корченкова



Подробнее
Это не бег на короткую дистанцию, а марафон. Репортаж о беседе с Михаилом Сульманомдата:02 мая 2020    автор: Сульман Михаил

Кризис, вызванный коронавирусом, особенный, считает Михаил Сульман, член Королевской Академии наук Швеции и исполнительный директор Нобелевского фонда в 1992-2011 годах. «Он сочетает в себе черты “испанки”, охватившей мир в 1918-1921 годах, и Великой депрессии 1929 года. Это двойной удар по нашей цивилизации, от которого будет страдать весь мир», — полагает он. Вместе с тем, уверен Сульман, сложно согласиться, что эта пандемия действительно застала мир врасплох: после столкновения SARS, MERS, лихорадкой Эбола Всемирная организация здравоохранения неоднократно предупреждала о новых рисках. Он рассказал, какие уроки человечество вынесет из схватки с коронавирусом, что будет с мировой экономикой и почему шведский опыт отказа от введения жесткого карантина оказался достаточно эффективным.

Коронавирус: трудности подсчета и другие проблемы

Самые свежие данные по количеству заболевших во всех странах дает университет Джонса Хопкинса. Сейчас (данные на дату публикации, 1 мая 2020 года - Ред.) уже более 3 млн установленных случаев заражения коронавирусом, свыше 230 тысяч человек умерли. В России, по официальным данным, почти 110 тысяч заболевших, свыше тысячи скончались. Но важно понимать, что разные страны публикуют статистику разного качества. Мы не знаем, что она охватывает: людей, которые умерли в больницах, или в больницах и домах престарелых, или же к этим данным добавляется еще и число тех, кто умер дома. Вызывает вопросы и статистика, поступающая из авторитарных стран. Подозрительно низкие цифры, например, в Белоруссии: 12 тысяч заболевших и 79 умерших. Какие меры разные страны предпринимают в борьбе с пандемией, можно посмотреть на сайте Организации экономического сотрудничества и развития: там есть страницы с профилем каждой страны.

Основополагающая проблема в борьбе с коронавирусом — невозможность наступательной тактики: нет ни вакцины, ни гарантирующих эффект лекарств. Есть только оборонительные типы оружия, использованные веками: карантин, его более слабый вариант — социальное дистанцирование, частое мытье рук, маски, респираторы, аппараты вентиляции легких.

На том этапе, на котором мы находимся сейчас, борьба с коронавирусом — это не бег на короткую дистанцию, а скорее марафон. Южная Корея, Тайвань, Сингапур сравнительно хорошо и быстро справились, внедрив разного рода жесткие меры, но они были подготовлены к этому, потому что имеют опыт борьбы с предыдущими эпидемиями. У многих других стран возник дефицит масок, защитных костюмов, оборудования. Началась гонка за ними по всему миру.

Что будет с мировой экономикой?

Нынешний кризис спровоцировал на Западе серьезные дискуссии — о расширении разницы между бедными и богатыми, о жесткой бюджетной политике в отношении социальных институтов, которые отвечают за благосостояние и здравоохранение. Знак времени: даже Financial Times, главная газета либерального капитализма, написала о том, что правительства в разных странах должны начать играть более активную роль в экономике, а рынок труда должен стать менее неопределенным для большого числа сограждан, особенно для тех, у кого нет постоянной работы. Определенно можно сказать, что есть потенциал для определенного поворота налево, к более социально-либеральному, я бы сказал, социально-демократическому варианту капитализма.

Возникает и множество других вопросов. Например, насколько целесообразна офшоризация, которая проводится в рамках свободной торговли? Как повсеместный переход к удаленной коммуникации повлияет на транспортную систему и туризм? Произойдет ли диверсификация источников поставок, вернутся ли производства из Китая в другие страны?

Общий объем товаров и услуг, которые мы по первому базовому сценарию потеряем, сейчас оценивается на уровне $9 трлн. Но всё может оказаться значительно хуже.

В сравнении с кризисом 2009 года, спад динамики ВНП сегодня значительно глубже, и подъем в 2021 году ожидается более скромный. Дело в том, что в 2009 году был достигнут пакт в рамках G20 о том, чтобы не вводить протекционизм, поддерживать и стимулировать экономики, предотвратить их дальнейшее падение, но, главное, Китай вложил невероятные средства в стимулирование собственной экономики, которая, в свою очередь, сильно повлияла на мировую экономику. Всего этого мы сейчас не видим.

Сильнее всего пандемия ударила по развивающимся странам, где здравоохранение находится на очень низком уровне и есть большие долги перед богатыми странами. МВФ объявил о готовности увеличить их кредитование в размере одного $1 трлн, страны G20 согласились ввести мораторий на обслуживание долгов в этих странах. Но, конечно, эти меры не соответствуют потребностям: эти страны должны и частным кредиторам, которые уже объявили, что не готовы вводить мораторий на выплаты. Необходимо предпринять серьезные меры по стимулированию и поддержке развивающихся стран.

Что будет с глобальным миром?

Индекс глобализации, который иллюстрирует уровень открытости экономики, показывает, что до Первой мировой войны шел рост открытости, потом был резкий спад — сначала в связи с войной, а потом в связи с кризисом в конце 1920-х. Именно этот период привел к дальнейшим катастрофам в Европе: если в 1928 году в Германии нацисты набрали 2,5%, то в 1930 году, когда уровень безработицы взлетел из-за финансового кризиса, они получили уже 17%, а в 1932 году — уже 33%. Дальше Вторая мировая война и экспансия с 1950-х до середины 1970-х, а потом — опять после кризиса в начале 1980-х годов — идет подъем до вершины. В последние годы, после финансового кризиса-2009, индекс глобализации стагнирует.

Есть потенциал для углубления международного сотрудничества после пандемии, — по крайней мере, у нас для этого есть институты, такие как ВОЗ или ВТО, которые надо защищать и поддерживать. Особенно вопрос сотрудничества актуален в контексте судьбоносного для человечества вопроса изменения климата. Это гораздо более страшный враг, с которым мир столкнется после пандемии. Это новый и очень сложный фронт. В этой области есть не только нейтральная позиция, но и активное противодействие. Если смотреть на расчеты экологов, то, конечно, ничего радостного в них нет: мы уже сейчас отстаем от графика, который позволит предотвратить потепление на полтора градуса к 2030 году.

Но состоится ли это сотрудничество — вопрос политических предпочтений. Конечно, авторитарные лидеры попытаются использовать ситуацию с пандемией для укрепления своих диктатур. Но это тупиковый путь. У нас уже есть пример страны, изолировавшейся от всего мира — Северная Корея. Это не будущее человечества. В XVIII веке Франция из-за закрытости и цензуры сильно уступила соседним Нидерландам и в особенности Англии, которые были более свободны. Открытость напрямую связана с технологическим развитием и созидательной средой.

Шведский опыт: почему он работает?

В мире сложилось впечатление, что мы тут ничего не делаем и просто ждем, чтобы померли те, кто все равно должен помирать. Это, конечно, никакого отношения к реалиям не имеет.

Цель у всех одинаковая: сжать эту волну, придавить и распространить ее по времени, чтобы имеющиеся мощности здравоохранения выдержали удар. Власти Швеции исходили из того, что эта волна должна рано или поздно пройти по населению. Можно смягчить, отсрочить, но предотвратить эпидемию ни у кого нет средств. Сначала были закрыты старшие классы школ, университеты, музеи, театры. Было введено сначала ограничение по собраниям свыше 500 человек, сейчас его снизили до 50 человек. Всех обязали соблюдать дистанцию 1,5 метра. В этой стратегии шведские власти исходят из того, что мы не знаем, сколько это будет длиться, что возможно это марафон и тогда надо, чтобы предпринимаемые меры могли оставаться в силе сравнительно длинный период.

Сейчас число смертей у нас выше, чем у соседей, в особенности у Финляндии, Норвегии и Дании, но и не хуже, если не лучше, чем в ряде стран Европы, которые ввели очень жесткие ограничения, типа Франции или Бельгии. Более того, число умерших за период с начала года составляет 2500 человек, и это число не драматично превышает самый высокий уровень за первые два десятилетия этого столетия, когда было около 2000 умерших за аналогичный период 2000 года. Вместе с тем, если верить статистике Шведского банка, на прошлой неделе в Швеции оборот экономики снизился на 28%, в Норвегии и Дании — на 55% и 65% соответственно, а в Финляндии — на 72%. Это означает, что шведская экономика в значительно лучшем состоянии чем у соседей. Сейчас мощности нашей системы здравоохранения задействованы на 30% ниже потенциала, и ничего не говорит о том, что будет невозможно выполнить главную цель.

Записала Наталья Корченкова



Подробнее
Технологии слежки в эпоху коронавируса: как защититься и что будет дальше. Репортаж о беседе с Ириной Бороган и Андреем Солдатовымдата:15 апреля 2020    автор: Солдатов Андрей ,
соавторы: Ирина Бороган

Привычный мир каждый день меняется все сильнее: въезд в Москву уже невозможен без специального пропуска, для выхода из дома дальше чем на сто метров требуется оповещать государство, а нарушителей постоянно ужесточающихся правил беспощадно штрафуют и обещают наказывать еще более сурово. Как организован контроль за гражданами в разгар пандемии, что может помешать властям вести полномасштабную слежку после коронавируса, и, главное, что делать в этой ситуации гражданскому обществу — рассказывают журналисты-расследователи, создатели сайта agentura.ru, авторы книг о работе спецслужб Ирина Бороган и Андрей Солдатов.



Подробнее
"Мы имеем дело с резким упрощением публичного пространства". Репортаж о беседе с Львом Гудковымдата:10 марта 2020    автор: Гудков Лев Дмитриевич

С начала 2000-х годов российский политический ландшафт претерпел существенные изменения: запрещались региональные партии, устанавливался централизованный контроль над субъектами через создание института полпредов президента, произошла почти полная ликвидации свободы СМИ, а политика свелась именно к электоральной демократии. Что сейчас происходит в России с политической культурой, почему граждане выбирают понижающую адаптацию, а не политическое участие, и как выходит, что политика в России временное явление — обо всем этом рассказывает директор «Левада-Центра» Лев Гудков.

Политика и культура: идеальные цели, конфликт и металлические опилки

В трактовке понятия культуры можно выделить две линии. Немецкое Просвещение — от Канта до Аделунга — рассматривает культуру как способность к облагораживанию, рафинированию духовных и физических способностей человека, способность ставить себе идеальные цели и достигать их. В англо-французской трактовке культура — совокупность того, что нас окружает, описание нравов, обычаев, правил поведения. Обе трактовки исходят из оценочного представления о том, что есть цивилизованные, развитые общества и общества примитивные. 

Я бы исходил из представления о культуре по аналогии с речью, языком. Мы говорим не по правилам, не литературным языком, сокращаем, используем обратный порядок слов. Но богатство нашего языка, тезаурус, — он действительно велик. Культура тоже всегда структурирована вокруг некоторых социальных систем, которые отбирают те или иные семантические образования, символы, ценности, правила поведения. Как металлические опилки на белом листе: если вы снизу поднесете к ним магнит, они тут же структурируются. Вот если представить себе что опилки — это семантические образования — это есть своего рода такой магнит, это силовые поля, которые организуют смысловое взаимодействие. Поэтому культура не существует вне определенных социальных систем.

К тому, что называется политикой, есть два полярных подхода. Один из них выдвинул в 1927 году немецкий правовед Карл Шмитт. Он определял политику через право носителя государственной власти вводить свои собственные правила и нормы в случае чрезвычайной ситуации — угрозы войны либо приближения врагов. Фактор врага здесь очень важен — государство готово рассматривать в этом качестве любого оппонента. 

Совершенно другой подход был сформирован социологами в конце 1960-х годов целой генерацией социологов — Лазарсфельдом, Линдом, Линцем, Бендиксом — и более последовательно изложен в книге Мартина Липсета «Политический человек». В рамках этого подхода политика — это конституционно и законно оформленное право борьбы за власть, то есть участие в партийной деятельности, которая следует определенным законам и мобилизует своих сторонников для участия в выборах, выдвигая те или иные политические программы. Если у Шмитта в основе государства — единство и отсутствие конфликтов, то здесь конфликт принципиален, на нем строится конкуренция. Этот подход предполагает, во-первых, наличие политиков, профессионально занимающихся своей деятельностью, обладающих необходимыми знаниями и компетенциями и способными привлекать симпатии избирателя. Во-вторых, наличие набора конкурирующих политиков, которые выступают с критикой первых и выдвигают свои собственные программы. И, в-третьих, наличие публичного пространства, в котором и те, и другие могут вступать в открытую конкуренцию. 

«Политика в России — явление временное»

В России мы сейчас наблюдаем развитие представления о праве, представленного Шмиттом. Под политической деятельностью предлагается понимать все, включая проведение социологических опросов общественного мнения — поскольку они влияют на неопределенный широкий круг людей. И свидетели Иеговы, и экологические активисты, и ненасильственный гражданский процесс — все попадает под сферу политического, хотя это совсем необязательно касается политики.

Политика в России в липсетовском понимании — явление временное. Начавшаяся в середине 1980-х годов перестройка изначально предполагалась как классовый конфликт, но к концу десятилетия классовые черты стерлись и этот конфликт стал конфликтом различных социокультурных и религиозных групп за продвижение собственных ценностей, целей и интересов. Но поскольку шел распад тоталитарной системы, где государство выступало подателем жизненных благ, а население было кем-то вроде принудительных клакеров, вынужденных поддерживать и одобрять все решения, то в этих условиях любая активность вырастала не снизу, а выражалась как кризис номенклатуры. Структурирование политического ландшафта шло не по принципу выдвижения программ и целей, а по принципу борьбы за ретро-ориентированные группы. У каждого из крупных представителей этого ландшафта был свой дублер: у Демвыбора России — в виде «Яблока», у зюгановской КПРФ — «Коммунисты за Советский Союз» или анпиловцы. В 1996 году противники и конкуренты использовали примерно одни и те же средства мобилизации — и в первую очередь это страх. Команда Ельцина настаивала на на том, что если не выберут Ельцина, то придут коммунисты и все вернется к прежнему состоянию. Коммунисты апеллировали (примерно такими же средствами) — но уже к другому: что реформаторы развалили союз в результате сговора с западом. Но по сути обе группы обращались к одному и тому же ресурсу — к прошлому. 

Вскоре оказалось, что и демократы готовы прибегать к авторитарным методам, как это случилось, например, в 1993 году. Коммунисты представляли собой как бы демократический институт — Верховный совет — они отстаивали инерцию очень консервативных представления большинства, выступая за распределение, за государственную политику, за социализм. Это создавало такую мешанину методов, целей и средств, что программные моменты довольно быстро отошли на второй план, а консолидация шла по принципу свои/чужие, что привело к резкой примитивизации собственно конфликта и конфронтации вплоть до силового решения: расстрела Белого дома. Таким образом, при номинально самых позитивных симпатичных лозунгах и деклараций в реальности установилась авторитарная система, которая держалась только на своей слабости и многообразии радикальных фракций распавшейся номенклатуры. 

Реальная демократия устанавливается не вынужденно и принудительно для всех, а формируется именно в результате устойчивых компромиссов на основе соглашений и взаимодействий и фиксации их виде правовых оснований. Но желание реформаторов любой ценой провести свою волю и принять реформы привело, с одной стороны, к потере массовой поддержки, а с другой — к необходимости опоры на институты совершенно недемократического порядка: спецслужбы и армию. 

«Приход чекистов лежал в русле этой логики»

Все это создавало основу последующей политической культуры. Поэтому приход чекистов лежал в русле этой логики апелляции к консервативному прошлому и к упрощению. Путин воспользовался символами прошлого, которые образовали единство российской идентичности: прежде всего, это победа в Великой Отечественной войне, а также развитие темы величия России и морального превосходства над другими, права диктовать другим странам, другим народам свою волю и присвоение власти всех символов и значения коллективного целого. Очень быстро сокращалась сфера политической конкуренции и возникал тот порядок, который собственно описывается в концепции Шмитта. 

Начиная с 2004 года начался период, который я бы назвал возвратным тоталитаризмом, потому что именно здесь восстанавливался контроль над культурным и политическим пространством: запрещались региональные партии, устанавливался централизованный контроль над субъектами через создание института полномочных представителей президента, произошла почти полная ликвидации свободы СМИ, а политика свелась именно к электоральной демократии. Соответственно вся власть перешла к администрации президента, закрытость сферы принятия решений породила массу старых идей о политических заговорах, скрытом иностранном влиянии. То есть вся политическая культура приобрела чрезвычайно архаический характер. Законодательная власть полностью подчинена исполнительной: даже формально 70% законопроектов вносит в парламент правительство. Судебная власть также утратила свою самостоятельность, став лишь инструментом проведения интересов власти. Мы вернулись к системе, имитирующей прежние структуры с соответствующей риторикой, конфронтацией с враждебным западом.

Что еще очень важно для понимания именно политической культуры: раз система централизована жестко, не допускает внутри себя никаких противоречий и конфликтов, то альтернативой становятся идеологемы, понятные для русской истории. Для прогрессивно мыслящих инициативных борцов за справедливость, ломающих систему наделенных решительностью борцов за социальный порядок. Эта мифологема чрезвычайно важна, она объясняет не усложнения социального поля и многообразие групп, а является частью конструкции резкого упрощения реальности. 

«Политикой мало кто интересуется»

На этом фоне у людей практически полностью исчезает интерес к политике. Группа, которая заявляет, что их политика интересует в большой или очень большой степени, составляет 15%. Даже Крым глобально не изменил эту ситуацию. Конструкции таких авторитарных или квази-тоталитарных режимов основываются на неучастии людей в политике отказа. Оборотная сторона апатии, нежелания участвовать в политике — это ясное осознание, что такие люди, как вы, но не могут оказывать влияния на принятие решений.

Государство в этих условиях продолжает говорить о врагах: горизонтом существование этого является именно враги, они составляют условия мобилизации — особенно при Путине. В конце 1980-е годов 13% признавали наличие врага и называли самые разные варианты: исламисты, сепаратисты, ЦРУ, кооператоры, мафия, партократия. В 1990-е  большинство говорило, что нету никаких врагов. В 2007 году, начиная со знаменитой Мюнхенской речи Путина пропаганда вновь начала подавать неугодных режиму людей как предателей, а страны — как источники угрозы, причем первыми на роль врагов назначаются те страны, которые присоединились к Евросоюзу и вступили в НАТО — это Литва, Латвия и Эстония, а потом и Грузии. 

За всем этим стоит медленный подъем тех пластов культуры, осознание которых характерно для советской системы. Иначе говоря, мы имеем дело не просто с архаизацией массового сознания, но и с некоторой генерацией неспособности перейти от осознания к рефлексии. Мы имеем дело с резким упрощением интеллектуального, экспертного, как хотите — публичного пространства. Конечно, это сопровождается чувством зависимости и беспомощности, но реакция на это — это не участие, а покорность и терпение. Это порождает структуру двоемыслия с одной стороны и апатию — с другой, а также то, что мы называем понижающей адаптацией, то есть желанием не изменения системы, а приспособления к ней в частном порядке.

Записала Наталья Корченкова



Подробнее
12345...17
Путь : I-forum / События / События
Россия, Москва, Старопименовский переулок дом 11 корп. 1, 2-й этаж,
  телефон: +7 (495) 699-01-73
Рейтинг@Mail.ru